Конгур-буга


banner 13

На южных башкир напали враги. На помощь им от северных башкир во главе войска прибыл Минэй-батыр. Он яростно сражался с врагами, напавшими на страну, — хунскими тюрками -- и своим богатырством изумил всех. За мужество, которое проявил он в той битве, башкиры этого края решили выдать за него замуж Тандысу, считавшуюся первой красавицей этих мест. Родители Тандысы проводили дочь в дом жениха, дав ей в приданое бурую корову .

Прихватив с собою ту корову, Минэй и Тандыса пошли по низовьям и сыртам Урала на север, на родину батыра. Они полюбили друг друга и начали жить в. счастии и согласии. У них родились красивые и крепкие дети.

Бурая корова каждый год приносила разномастных телят, даря потомству тот или иной цвет. Отелилась она семь раз и оставила свет. Оставшаяся от нее седьмая телка тоже семикратно отелилась и тоже издохла.

Так прошло около шестидесяти трех лет.

Шесть коров от каждой коровы хозяин отдавал людям, и так расплодилось это потомство.

Седьмая телочка от седьмого потомства всем видом своим и нравом необыкновенно походил на самую первую бурую корову. Ее тоже стали называть Конгур-буга. Когда ей пришла пора телиться, она принесла двух невиданных и неслыханных досель в животном мире телят. Одна телочка была бурого цвета, другой же — пестрый бычок. После этого Конгур-буга стала беспокойной, мычала и ревела, а иногда не возвращалась с пастбища, подолгу где-то пропадая.

Однажды Конгур-буга исчезла вместе со своими телятами. «Кабы вместе с ними не ушло мое счастье», — опечаленно думала Тандыса. Она обошла все окрестные горы и леса, добралась до урочища Бисуры, названного так по имени матери дивов, но скотину свою так и не смогла отыскать. Нигде не найдя следов, подумала про себя: «Погоди-ка, видно, неспроста это Конгур-буга была такой беспокойной»,— и направилась к дороге, по которой когда-то в юности пришла сюда невесткой. Вдруг увидела она следы копыт, жучки навоза, пучки шерсти на коре шершавой березы, где чесалась ее скотина. «Ага, моя скотинушка, оказывается, направилась на мою родину. Уж на что животные, и те не забывают родную землю», — подумала она и пошла по их следам. Свои переживания вкладывала она в песню:

 

От поисков болят и ноют ноги

На перевалах, в чащах и лугах.

Но сколько б не смотрела на дороги,

Не отыщу скотину я никак.

Конгур-буга, хау-хау,

Ты, буренка, хау-хау...

Не стихает в сердце пламя,

Облила ваш след слезами,

У судьбы молила я,

Вам вослед взывала я,

Думала, медведь задрал

Или вор какой украл.

Конгур-буга, хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау,

Хау-хау-хау,

Хау-хау-хау!

 

Тандыса была безмерно рада тому, что напала на след своей скотины. «Или мои стенания дошли до Тэнгри, и он внял моим мольбам?» — подумала она.

 

И скорбь, и боль, что на сердце моем,

По следу вашему уходят в дали.

Или мольба, что в голосе моем,

Дошла до неба в час моей печали?

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Ты, буренка, хау-хау-хау!

Сердце чуяло мое,

Что уйдете вы домой,

Счастье мне еще дано —

Я найду вас все равно.

Этот путь, что вдаль ведет,

В дом отцовский приведет.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

И когда шла из отчего дома в страну Минэя, и когда блуждала в поисках своей скотины, Тандыса немела от изумления и восторга, глядя на нескончаемо изгибающиеся отроги Урала. Смотрела она на эти отроги и сырты, на далекие долины, затянутые синим дымком, и тянула про себя песню:

 

Через хребты великого Урала

Дорогу пролагала я в рассвет.

Избила ноги я на перевалах,

Шагая за скотинушкой вослед.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау.

Кто, скажи, шагать привык

Через горы напрямик?

Без скотины мне нельзя

Повернуть теперь назад.

Иль за вами мне идти,

Чтоб настигнуть по пути?

Конгур-буга, хау-хау-хау, Б

уренушка, зап-зап-зау!

 

В те времена на великом Урале водилось несметное множество хищников, и одиноким путникам было опасно отправляться в путь. Тандыса шла по острым камням и скалистым склонам Уральских гор. Ноги ее были изрезаны и исколоты. Не в силах превозмочь боль, она время от времени начинала поглаживать их и растирать. А затем, напевая песню, продолжала свой путь:

 

Дорога за отвалами Урала —

Остроконечный и крутой кремень.

Породист скот мой! Там красу вбирал он,

Куда стремлюсь за ним я каждый день.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

Буду связывать тебя

И кормить — браня, любя,

Молоко твое взбивать,

Жизнь с тобою коротать.

Клятву я дала: тебя

Никогда не обижать.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

Скотина Тандысы идет, не сходя и не сбиваясь с одной и той же каменистой дороги, словно знает: свернет в сторону — собьется с пути. По ходу поедают верхушки трав, растущих вдоль дороги. А пить захотят — утоляют жажду только из чистых родников и речек, в заводях. Чтобы не заблудиться, траву они щиплют по правую сторону от нее, а воду пьют — по левую сторону, потому что представляют, что с ними может случиться. И такой их сообразительности опять же дивилась Тандыса:

 

Цветы обрывая, по вике идешь,

И, нюхая землю, свой путь познаешь,

И в жажду росу огнеокую лижешь,

Тоскуешь, но голову гордо несешь.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау.

Все обнюхиваешь ты,

Щиплешь травы и цветы,

Бросив стойбище свое,

Ты идешь через хребты.

Только шаг не ускоряй,

Утомиться мне не дай.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

Когда Тандыса проходила вдоль скалистой горы, дорогу ей перебежала куница. Через некоторое время куница взобралась на дерево и поскакала с одного ствола на другой, резвясь и играя. «Если куница переходит тебе дорогу, это к добру», — вспомнилось Тандысе.

 

Ах, не твой ли мех, куница,

Греет в стужу нас зимой?

Гор Уральских вереница

Всходит к небу над землей.

Ах, Урал ты мой, Урал,

Я гляжу на гребни скал.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау.

 

С этого времени Тандыса стала слагать песни каждому зверю, каждой птице, всякой твари, которая встречалась ей на пути.

 

Паром дыша и жвачку жуя,

Лоси стадами на взгорьях играют;

Вышла в дорогу и вижу я:

Ты, мой Урал, подобен раю!

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, зап-зап-зау!

 

Время от времени Тандыса оглядывалась по сторонам. На вершине высоких гор виден ослепительно белый снег. Впереди — необозримо-темный лес. «Чего только нету в том лесу!» — думала она с восторгом.

Когда Тандыса первый раз шагала с батыром Минэем по Уралу, он показался ей совсем тихим и неопасным. Ехали они так, и вот однажды перед ними пробежала чернобурая лисица серебряного отлива. Минэй тут же подстрелил лисицу, показав свою удивительную меткость. Когда утром Тандыса продолжила свой путь, стала она вспоминать о прошлом и напевать о Минэе, который когда-то разгромил врагов, напавших на южных башкир:

 

Знает семьдесят хитростей разных

В серебре черно-буром лиса.

Коль батыры есть, враг не опасен —

Он напасть не посмеет, друзья!

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау.

У Урала сыновей не счесть,

Что страну не отдадут врагам.

Очень много неприступных мест —

Враг найдет свою погибель там.

Пусть же укрепляется Урал,

Чтобы враг пред ним сраженный пал.

Буренушка, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

Тандыса перебралась через звонко бегущий ручей и пошла по склону противоположной горы. Неожиданно перед ней метнулась косуля и пропала с глаз долой. Тандыса застыла на месте, пораженная ее красотой и стремительностью.

Шла Тандыса, шла, и вот еда, которую она прихватила с собой в узелке, кончилась. Она двигалась голодная, готовая проглотить все сколько-нибудь съедобное, что подвернется на пути.

 

Всю поляну обложил борщевник,

После благодатного дождя.

Не хотела — заблудилась все же,

За скотиной резвою идя.

Ах, скотина увела меня,

Я иду за ней в изнеможении.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

Тише, беглецы, шагайте,

Утомили вы меня.

То бегу вослед за вами,

То шагаю, вас кляня.

Буренушка, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

Тандыса пожевала хрустящие листья борщевника и и только-только прорастающие его корешки и почувствовала некоторую сытость. Она прошла через березняк, растущий там и сям, через редкий строй лиственниц и толстых осин, миновала сосновый бор и вышла на лесную опушку. Там она увидела самку кулана, которая, не ведая страха, широко расставив ноги, кормила жеребенка.

 

Ростом и красотой наделен

На Урале растущий кулан.

Скот, что из мест родных уведен,

Возвращается в прежний свой стан, —

 

так утешала она себя, а потом закричала пронзительным голосом, который так и разорвал тишину:

 

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

 

Пошел теплый дождь и умыл бурую землю, которая только что обнажилась из-под снега и лежала, дыша паром. Тандыса вспомнила слова матери: «Мой голову первым весенним дождем — ляйсаном — никогда не будешь болеть». И она пошла дальше, несмотря на усталость и ломоту во всем теле.

После этого Тандыса прошла много дорог, сильно проголодалась. Тут она заметила пчелиный рой, летающий со звонким гудением. Присмотревшись к дереву, она заметила, что из дупла, пробитого дятлом, вылетают пчелы. Она полезла на дерево, схватившись за высоко торчащий сук, но тот вдруг обломился. Из-под него потек по стволу густой мед.

Отец и мать рассказывали Тандысе, что в стародавние времена происходили жестокие битвы за Урал; что захватчики, проникающие внутрь Урала, грабили народ, насиловали девушек и женщин, угоняли с собой отнятый скот. Она представила себе, как батыры вступали в смертельную схватку с врагом, защищая родной очаг, и запела так:

 

Лапы веток сосны распластали,

Украшая склоны древних гор.

Не жалея жизни, проливали

Кровь свою батыры с давних пор.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау.

Вместительны такие ножны,

Что богатырский меч хранить должны.

Тот славой быть увенчан должен,

Кто защищает честь родной страны.

Есть издавна в стране закон:

Мужей на битву призывает он.

Буренушка, хау-хау-хау,

Телки мои, зап-зап-зау!

 

Несмотря на усталость ног и рук, ломоту во всем теле, Тандыса продолжала идти вперед.

Спустившись по пологому склону горы, увидела она мелкий ручеек, который звонко журчал на каменистом дне. Прыгая с камня на камень, перебралась она на другой берег. Поднявшись на небольшой холм, увидела впереди высокие синие вершины гор, которые упирались в самое небо. Удивляясь нагромождению огромных камней, каждый из которых был величиной с копну, вспомнила она слова отца: «Каждые пятьдесят-сто лет Урал-батыр накладывал один камень на другой».

Потом она шла тю многоярусным отвесным теснинам, вышла на равнинное место, со всех сторон окруженное необъятными вершинами гор. «Здесь, наверное, отдыхали воины», — решила она, карабкаясь на крутой склон и опускаясь с него снова. Пробираясь сквозь нагромождения камней, почти упирающихся друг в друга, перешла она через прозрачный ручей и поднялась на холм в надежде найти там плоды и ягоды. На противоположном взгорье увидела она вздымающиеся над землей каменные громады и круглые валуны. «Уж не могилы ли это наших предков? — подумала она.— И не их ли волосы — эти белые ковыли, растущие там и тут?» И, глядя на порхающих над теми ковылями серых птах, на торчащие из-под земли плоские камни, стала припоминать кубаир, который слышала еще от отца:

 

На Урал поднимался свой,

Изготовясь перед бедой,

В землю упираясь ногой,

Подпирая скалы рукой,

А когда, во гневе к врагам,

На коне, как ветер, скакал,

Акбузата вовсю горяча,

Не жалея в бою меча,

Беспощадно врагов разил,

Криком страх на врагов наводил,

Во все стороны он махал

Тем мечом, что в руках сжимал.

В схватке был он неукротим,

В скачке можно ль поспеть за ним?

С диким воплем: «Гони! Гони!»

Бил нещадно врагов страны.

Их за глотку хватая в бою,

Ненависть изливал свою.

Силу в храбрости черпал он,

Из врагов исторгая стон,

Прочь их замертво он кидал,

Сил и мужества их лишал,

И десятками их сметал,

Прочь десятками он их гнал,

Прочь и сотнями их он гнал.

О, мужчина! Муж-богатырь,

Рубящий врагов богатырь,

Бился ты, не жалея себя, —

Вся в народе слава твоя;

Вспоминая о ней, говорю,

Говорю это я, говорю;

Себя не жалея, кровь проливал,

Стиснув зубы, врагов кромсал,

Окружал их со всех сторон

И нещадно уничтожал.

Грудь свою расправив скалой,

Возвышался грозной горой,

В битве был он страшен и зол;

Той дорогой, что враг пришел,

Из страны своей его гнал,

За Иртыш-реку отметал,

Отгонял его, отгонял.

 

Тандыса шла по равнинной местности, поросшей редкими деревцами, и потом снова оказалась в объятиях гор. Пройдя невысокие кряжи, поднялась наверх и вышла к каменистым сопкам, где росла дикая гречиха. В юности она 'вместе с подружками свозила на лошади снопы гречихи домой. Однажды караковый иноходец не дал поводья и понес Тандысу. Она растеряла все снопы собранной гречихи. «Без гречихи стыдно будет возвращаться», — подумала она и стала собирать дикую гречиху; затем вскочила на своего каракового иноходца и поскакала вслед за подругами.

Тандыса очень утомилась, ноги ее болезненно ныли, суставы ломило.

Стал накрапывать дождь, который вскоре усилился. Вдали клубились густые тучи. Сверкала молния, и, сотрясая землю, гремел гром.

Только Тандыса вступила в лиственную чащу, как сразу же хлынул сильный ливень. Неудержимо полыхнула молния, и зарокотал гром. К тому же, огненная молния стала свертываться клубком и носиться вокруг Тандысы. В страхе бежала она от нее, а огненный шар продолжал преследовать. Перепуганная женщина заметила камень, похожий на шапку, прижалась к нему, зажмурив глаза, и сразу же дождь стал ослабевать, гроза утихла. Потом дождь и вовсе прекратился, молния улеглась, и лес, и все пространство вокруг наполнились покоем и тишиной.

Когда пали сумерки, Тандыса стала искать место для ночлега. Она забралась на скалу, пологую с одной стороны и крутую — с другой, и легла спать на поросший мхом ступенчатый камень. На случай, если появится медведь, выбрала удобный выход для бегства: под скалой росла сосна.

И в самом деле: на рассвете появился медведь. Тандыса бросилась к той самой сосне и стала на нее карабкаться. Медведь полез за нею следом. Дерево не выдержало такой тяжести и с треском обрушилось на землю. Тандыса успела зацепиться за соседнюю высокую сосну, уселась там на сростке ветвей и так спаслась.

Тандыса опять блаженно уснула.

Теплые лучи алого солнца разбудили ее. С его восходом странница отправилась в дальнейший путь.

На лужайке, где суетились перепелки, она поела спелые ягоды. Вспомнилось ей, как она плясала с девушками и егетами, играя «Перепелок», повторила про себя песенку, которую егет поет девушке:

 

Не дам сокола запустить,

Перепелку не дам забить,

Возьму и украду я тебя,

Если будешь меня томить.

 

Взору ее предстала большая река, которая, извиваясь, текла вдоль дороги, по которой она шла:

 

Вон, Зилаир, наверное, река.

Я камень захвачу для оселка.

Когда бы мне до родины добраться,

Я счастье обрела бы на века.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Хау-хау-хау! Зап-зап-зау!

 

Отец Тандысы Улькар был ученым человеком, который лет двенадцать или тринадцать учился в Тегеране на лекаря. Он готовил из уральских трав различные снадобья, лечил ими людей, возвращал им здоровье. Он входил в круг тегеранских поэтов, сам был склонен к поэзии и слыл сэсэном. Тандыса думала: «Если доберусь до дому, отец излечит мне израненные ступни, ободраные колени и лицо, приложив к ним листья подорожника и смазав красно-бурым настоем из пушистых листьев».

И сложила об этом песню:

 

Пока есть ревень — муж не умрет,

Девясил есть — конь не умрет.

От ноющей боли лекарство —

Муравьиное масло;

От хвори, болезни каждой

Средство найдется однажды.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

 

Израненные кремнево-острыми камнями, чилигой, ободранные о коряги и пни, истрескавшиеся и побитые ноги Тандысы ныли невыносимо. Она шла, раздумывая,. как успокоить боль, и набрела вдруг на два муравейника, один — с котел, другой — с копну величиной. Здесь она нашла муравьиное масло, натерла им ноги, дождалась, пока масло впитается в кожу ног. Боль прошла, ноги зажили и перестали ныть. Она словно бы отдохнула и резво зашагала дальше.

Шла она, шла, пока не вышла на край лесной опушки. Присев под березой, она притронулась к стеблю цветка и повернула к себе, с удивлением подумав: «Может быть, роза тоже заблудилась, вроде меня?»

Цветок начал раскрываться, раздвигаясь и увеличиваясь, пока не стал большим, как войлочная шапка, и вдруг заговорил тоненьким детским голоском:

 

Путь далек у тебя, я знаю,

От усталости ты изнываешь,

Не надолго остановись,

Отдохни и сил наберись!

Дочь отважная ты страны,

Дочь красивая ты страны.

 

Раздались звуки курая, которые взволновали я всколыхнули ее душу. И певучий тот голос, и песня, и сама мелодия лились между ветвей раскидистой березы. Но в мелодию эту внезапно ворвался с противоположного горного хребта могучий топот копыт, от которого задрожала вся земля; и над Уралом раскатился неслыханный доселе голос:

 

Эти горы, свет излучающие,

Из недр земли поднимающиеся, —

Пристанище рода моего,

Страны моей опора и торжество.

 

Обернувшись на этот голос, Тандыса увидела батыра, ехавшего к Уралу на Акбузате, держа в руке меч и уходя головой за облака. «Наверное, это дух Урал-батыра, чтобы враг не ступил на него ногой, не грабил и не разорял народ. Оказывается, это правда», •— подумала Тандыса, вспоминая рассказы дедов. Она до тех пор провожала взглядом это необыкновенное видение, пока оно не скрылось с глаз. Вспомнив слова стариков: «Если спать на кладбище, с тобой ничего не случится», — решила ночевать здесь, поняв, что находится на кладбище предков.

Увидев отца и мать в рассветных сновидениях, она обрадовалась, поднялась с просветленной душой; расправила плечи, подвигала руками и отправилась дальше.

В то давнее время, когда Минэй и Тандыса направились в дом жениха, ведя с собой стельную корову, подаренную стариком Улькаром и матерью Тандысы — старухой Ухэбикой, прежде всего на песчаных просторах этого края увидели они бурундука и тушканчика. Тогда, лаская взглядом Минэя, Тандыса сложила свою первую песню об Урале и его батырах:

 

Тушканчик и бурундук веселятся

На косогоре окрест.

Боясь даже тени батыра Минэя,

Бежали враги с этих мест.

 

И, нежно поглаживая бурую корову, она впервые произнесла нежные слова:

 

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

 

Смотрела по сторонам и напевала:

 

Будет дом родной спокоен,

Коль батыр отважный есть.

Не нагрянет враг с войною —

Сохраним его мы честь.

О, Минэй, мой смелый батыр!

Страну защищающий богатырь, ау,

Дом свой защищающий богатырь!

 

Тандыса прошла через обрывистые скалы, крутые откосы и хребты, миновала камни, величиной с большой стог на ровной поляне, буераки и рвы, солнечные лужайки и темные чащи. После этого каменные, ребристые скалы Урала остались позади, и лишь иногда встречались остроконечные невысокие горы.

Тандыса вошла в лес, где росли приземистые осины, дуб, липа, ильм и клен. «Кажется, давно уже я прошла то место, которое означает середину Урала. Не приближаюсь ли я к его концу?» — подумала она.

Затем она вышла на какую-то маленькую речушку, затем обогнула горный мыс, поднялась на крутояр и сразу же наткнулась на волка, сидящего прямо на дороге, выгнув спину и разинув пасть. От неожиданности она сильно напугалась. Отодрав гладкий сук лиственницы, росшей перед ней, и схватив в другую руку сосновую палку, она смело шагнула навстречу хищнику. Стоило зверю, ощетинившись, броситься на нее, как она сунула палку в его пасть. Суком лиственницы она ударила его по макушке. Волк исчез в придорожных зарослях.

Тандыса шла по бесконечно длинной дороге, истомленная и изнывающая от боли и мучений, пока наконец не заметила, что здешние горы и реки стали похожи на те, что были в ее родной сторонке. Повеселевшая, пошла она, распевая песни, и вдруг потеряла след своей скотины. Кинулась туда-сюда в поисках следов, но так и не смогла их отыскать. Она спустилась на пологий бережок речки, которая текла, изгибаясь, и решила переспать на берегу речной излуки. Привыкшая находить ночлег среди скал и камней, Тандыса не сразу привыкла к ровным берегам реки.

Когда солнце уже собиралось заходить, она вышла на отмель реки и прямо с берега поймала хариусов и форелей, что кишмя кишели в воде, разожгла костер, испекла их и съела.

Три дня кряду искала она, крича полным голосом, Конгур-бугу, которая сбежала с двумя телятами, и каждый раз по вечерам возвращалась на одно и то же место. Через три дня, когда она встала со сна, на ближнее дерево села ворона и стала каркать. Собрались сороки и затрещали в зарослях. При виде сорок Тандыса подумала, что эти священные птицы принесла ей добрую весть. И это ее успокоило.

Наутро четвертого дня Тандыса решила идти к югу. Она наткнулась на какое-то озеро, откуда с шумом взлетели кряквы.

 

В озерах утку-крякву, коль дано,

Егет-охотник метко подбивает.

Коль человеку в жизни суждено,

Он много мук и горя испытает, —

 

пропела она, и голос ее отозвался вдалеке.

Перейдя вброд небольшую речушку, она увидела на стволе лиственницы шерсть скотины и повернула в ту сторону.

 

Цветочек белый и цветок фиалки

Между собою разговор ведут.

Хоть далека я, но душою жаркой

Я с вами разговариваю тут.

 

Звонкий голос заполнил лес, ударился о камни скал-и вернулся обратно эхом. Этот голос услышала и ее скотина за горным перевалом и пошла в сторону хозяйки. Вот подбежала Конгур-буга вместе с телятами, и Тандыса в слезах обнимала их и ласкала, как родных детей. А потом животные вновь пошли быстрым шагом вперед. Тандыса последовала за ними. Скотина ушла вперед и дожидалась ее возле старенькой юрты. Подошла туда и Тандыса. Встречь вышла старая, согбенная старушка. Тандыса увидела родинку на лбу старушки и растерянно уставилась на нее, с трудом узнавая мать. Вышел из юрты столетний старик, в котором Тандыса по виду признала отца, назвала им себя. «Правда это или ложь?» — повторяли старики, дотрагиваясь до нее рукой и пристально приглядываясь к своей дочери.

Тандыса обняла родителей, прижала их к своей груди и запела:

 

Матушка моя, подойди,

Не удивляйся, отец!

Радость теснится в груди —

Ах, насмотрюсь, наконец!

В тоске я вся пожелтела,

От слез своих постарела —

В теле одна лишь усталость.

Видно, души моей суть,

Больно теснящая грудь,

Пища моя — здесь осталась.

С вами недолго мне быть —

Десять детей моих дома,

Как на подбор все... Они

В груди моей каменным комом.

 

Тандысу встретили с радостью. Отец с матерью старались угостить дочку лучшим, что у них было. Поев и попив, Тандыса успокоилась и сказала:

 

Теперь утешилась я,

Спокойна скотина моя.

 

Видя, как изнемогла дочь, много недель шагая из далеких мест, как обессилела она и исхудала, старуха Ухэ сказала ей: «Дитя мое, ты утомилась, ложись мне на колени», — и положила перед собой подушку. «Ложись на колени», — упрашивала она.

Отец Тандысы старик Улькар стал натирать потрескавшиеся, израненные ноги курдючным жиром барана. Тандыса не заметила, как погрузилась в сладкий сон. На нее капнула одна-единственная слеза матери. То была слеза первой ночи супружества матери и отца, в их далекой молодости. Потом из глаз матери капнули •еще две горячие слезы. То были слезы разлуки матери с дочерью. Они словно бы прожгли лицо Тандысы, и она проснулась, вздрогнув. Увидев отца и мать, радостно улыбнулась им и, положив голову на колени матери, опять уснула сладким сном.

Проспав день и две ночи, она наконец проснулась.

В ее честь устроили угощение, развлеченье да веселье.

Сказавши скотине: «Вы тоже гости наши дорогие»,— дали полизать соли.

Сам старейшина рода протянул Тандысе чашу, полную кумыса, и сказал: «Пей вместо молока матери, дочь моя». Тандыса взяла чашу и запела, покачиваясь:

 

Нам завтра выходить в дорогу —

Хребты раскроют настежь дверь.

Моей скотине, слава богу,

Не будет страшен хищный зверь.

 

Она поклялась перед всем народом до самой смерти не забывать родную землю, отца своего и мать.

Ели-пили, предавались веселью, праздновали воз-сращение любимой дочери в отчий дом. Но вдруг опечалилась Тандыса и пропела такую» песню:

 

Ешьте, пейте! Ведь от угощенья

Дом еще не скудел...

В час беды,

Все пустым обращается тщаньем —

И глотка не проглотишь воды.

 

Наутро собрался парод, чтобы проводить ее в дорогу. Старейшины рода произнесли напутственные слова, а родители — свой завет-аманат.

Самая старая в роду старуха запела, глядя на Тандысу и ее родителей:

 

Этот скот не забыл свою землю,

Нам добро он и благо несет.

И любви, и тоски нашей семя —

То дитя, что под сердцем живет.

Девять месяцев носит во чреве,

Терпит боль, родовые мученья,

Кормит долго грудным молоком,

Глаз своих называет зрачком,

Жизнью делится с малым дитем —

Это мать — знайте вы,

Знайте, знайте же вы!

 

Мать:

 

Дитя мое, сердце, свет моих глаз,

Прощай, не увидимся больше вовек.

Встречей судьба одарила вдруг нас,

Вновь расстаемся — теперь уж навек.

Конгур-буга — опора в беде,

Пришла к нам узнать о житье и бытье.

Дочь Тандыса, баловница моя,

Свет мох глаз ты, с душой соловья,

Мать порадовала с отцом,

В старости навестивши их дом.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау!

 

Отец:

 

Счастье многим принесла домам

Та корова, что отдал я вам.

Мелкий окот на этот раз в избытке

Дам я, чьи раздвоены копыта.

Конгур-буга! Ты — скотина моя:

Зять мой и внуки в далеких краях —

Туда и шагайте, не отставая,

Путь попрямее в горах выбирая,

Целыми к ним доберитесь, и там

Наш передайте последний салям.

 

Глава рода пропел:

 

От старейшин нашего рода

Минэй-зятю доспехи передай,

Каждому сыну — для битв и охоты —

Лук и стрелы от нас передай.

Перстень и расшитый налобник

Каждой дочери передай.

Не то, что люди, но и скотина

Возвращается в край родной,

Телок своих ведя за собой,

Веревку волоча за спиной.

Для умных — пример,

Нужный для размышленья,

А непонятливым — лишь осуждение.

Конгур-буга, скотинка моя,

И вы, телятки, подите сюда:

Знак достатка и счастья вашего —

Мы на шею теленка привяжем.

На барана с улитковым рогом,

Подвесим узелочек приплода.

Овце двурогой твоей пожелаем

Без счета плодиться и без края.

Пусть козлы твои с козами вместе

Много дают и пуха, и шерсти,

Пусть вовсю расплодятся они,

Наполнив пространства горных теснин,

Пусть стада баранов твоих и овец

Жир обретают в ребрах и вес.

Пусть их минует хворь и беда,

Пусть не берет их падеж никогда!

Да будешь ты счастлива и сыта

И счастье войдет в тебя навсегда!

 

Последней вышла вдова брата Тандысы, убитого на войне с хуннскими тюрками, старуха Гюльхылу, которой вверяла в девичестве сердечные тайны Тандыса, я которая повидала на своем веку много горя:

 

Течет, крутые горы огибая,

Сакмар-река звенящею струей.

На память песню о родимом крае

Я пропою — запомни ты ее.

 

Тандыса ей отвечала:

 

Мохак-река мелка, неглубока,

По пояс — глубины ее пределы.

Как стрепет, что пронзает облака,

Навек с родной земли я улетела.

 

Выйдя в путь, Тандыса перевалила через четыре или пять горных хребтов, покормила скотину на лужайке, богатой сочной травой и напоила чистой водой. Отдохнув немного, она собралась было в дальнейший путь, как появилось двенадцать верховых девушек и егетов, остановились перед ней:

— Бабушка Тандыса, — сказали они, — мать ваша умерла, похороните ее.

С тех пор, как Тандыса покинула родительский дом, она шла, ни разу не оглядываясь назад, боясь, что родительские добрые пожелания исчезнут, и страдания станут преследовать ее. И теперь, не оглядываясь назад, глядя только вперед, оказала она так:

— Дети мои, слушайте меня и запоминайте, чтобы слово в слово передать то, что я скажу. Пусть мою мать похоронят на этом месте, на обочине дороги. Каждый прохожий или проезжий будет поминать ее добром.

Старуху Ухэбику похоронили там, куда указала ее дочь, — на обочине дороги. Тандыса простилась с прахом своей матери и пошла со своей скотиной дальше. Люди провожали ее в пути. Тандыса свернула на кладбище своих предков. Пришедшие с ней люди уселись на землю. Тандыса прощалась с прахом своих предков.

Потом она вышла на дорогу, по которой сюда добиралась, и много дней шла так и шла по Уралу. Недели и месяцы миновали. А она все шла, и вот вдалеке засинела в верховьях Идели гора Иремель.

 

То, что мы видим и чего нет краше —

Исток Идели — гора Иремель:

Покойно было при уходе нашем —

В спокойствии ль страна моя теперь?

Мы давно уже ушли,

Думы сердце изожгли,

Все волнуется в груди,

Извелася я в пути;

Конгур-буга,Телочка,

Буренушка, хау-хау-хау,

Следуйте скорей за мной,

Возвращаемся домой.

 

Двигались они по Уралу, шли по высоким хребтам, видневшимся издалека. Когда они поднялись на самый высокий из них 'и немного отдохнули, Тандыса промолвила так:

 

Цепочки гор, хребты и седловины,

Ущелья — вы уральских гор краса.

На них деревья кронами большими

Как будто подпирают небеса.

Конгур-буга, хау-хау-хау,

Буренушка, хау-хау-хау,

В путь, скотинушка, вперед,

Сыты вы, нас путь зовет,

Ты, буренка, хау-хау-хау,

Дружно следуйте за мной,

Козы мои, кэз-кэз-кэз,

Ягнятушки, бэр-бэр-бэр!

До своих дойдем вот-вот,

Впереди нас радость ждет!

 

Немалый путь они прошли.

На восток и запад от Урала виднелись великие горы.

 

Вон впереди синеет Алатау —

Взирайте на него, коль хватит глаз.

Вон Иремель-гора глядит сюда,

Плывя неторопливо мимо нас.

Конгур-буга, скотинушка моя,

Вы вдосталь насмотрелись на нее,

Запомните все это навсегда,

Немало прошагаем мы еще.

Чуть правее остался Курташ,

А в сторонке — Ряз и Кагыташ,

Ирендык и Кыркты — к югу от нас,

Гора Сахра — северней нас;

Много я прошла дорог,

Не жалея своих ног,

Конгур-буга, буренушка, Хау-хау-хау,

Теляточки, зап-зап-зау,

Козляточки, кэз-кэз,кэз,

Ягнятушки, бэр-бэр-бэр!

 

Глядя на Тимерказык-звезду, на звезды Сарат, Бу-зат, Етеган, Улькар, Аркысак-Торкысак, Тандыса определяла направление, выверяла, вымеряла, до какой горы добралась.

Старик Минэй вместе с сыновьями и дочерьми радостно встретили Тандысу, вернувшуюся вместе со скотом. В честь ее благополучного возвращения устроили большой пир.

Дорогу, по которой с севера на юг пришел бежавший скот, завещанный для приплода, стали называть «Дорогой Конгур-буги».

Сказывают, с тех пор бурый скот стал считаться священным, а бурая масть — благородной.

 

Поделись с друзьями: